Потом принесли цепь — тонкую, но длиннющую. Оказалось, железные кольца на ошейниках не для красоты — они соединялись со звеньями цепи. Щелк-щелк-щелк! — и вот уже вереница рабов стала единым целым, огромной гусеницей, или сороконожкой.

Стражники с луками заметно расслабились — теперь сбежать никому бы не удалось, цепь не пустит. Митька вообще-то и не собирался — сейчас это все равно без толку, а как там дальше фишка ляжет, никому неизвестно.

Откуда-то вышел высокий плотный мужчина, бритый налысо, в широких темно-зеленых штанах и куртке без рукавов. На поясе у него висел кинжал в светло-серых, наверное, костяных ножнах, в мускулистой руке поигрывала короткая витая плеть. «Купец Айгъя-Хоу, — чуть слышно шепнул сосед справа, пожилой унылый дядька, чем-то смахивающий на Сергея Палыча, который вел у них математику в шестом классе. — Наш хозяин… пока что».

Купец Айгъя-Хоу прокашлялся и заговорил неожиданно высоким, пронзительным голосом:

— Рабы! Сейчас вас отведут на торг! Смотрите же, не осрамитесь перед покупателями, покажите себя с лучшей стороны. И помните, каждого, кого сегодня отвергнут, я не намерен кормить, пока наконец не продам или пока тварь не сдохнет. Я не стану портить плеткой товар, но голод — он пострашнее плетки. Вы это знаете.

Судя по угрюмому вздоху, это и впрямь знали. Купец помолчал, потом махнул рукой — выводите, мол. Стражники зашевелились, кому-то впереди отвесили звучного пинка — и человечья гусеница, вздрогнув, поползла вперед. Митька ощутил, как напряглась цепь — и сделал мелкий шажок вперед. Потом еще, еще.

Сквозь узкую, двоим не разминуться, калитку они вышли на улицу и потащились вдаль, по утоптанной земле, мимо каких-то огромных сараев и глинобитных заборов.

Солнце еще не успело подняться высоко, но жарило уже весьма и весьма серьезно.