Ни к мытью рыбацких сетей, ни даже к розливу ядовитого соуса нас не подпустят, потому что с этого дня мы теряем статус беженца и не пользуемся гостеприимством, будь оно проклято. С голоду, конечно, умереть тоже не дадут, напротив, любой, даже самый нищий обитатель деревеньки с большим удовольствием накормит нас. Но вот какая беда: по здешним законам или обычаям, имеющим силу законов, - если ты ел чужой хлеб, то кормилец становится твоим работодателем до той поры, пока не решит, что отработано все съеденное и выпитое. То есть практически навсегда. И попробуй ослушаться или сбежать, накажут так, что если выживешь, на всю жизнь научишься кротости и смирению. Хотя сервов хозяева не сильно мордовали, наверное, берегли рабочую силу, которую при случае могли выгодно продать или обменять. Родню наказывали не в пример суровее.

Глаз на наше имущество и женщин местные положили с первого дня проклятого гостеприимства, в которое мы вляпались по самые ноздри. Мне кажется, вся деревня считала дни, когда оно закончится. В городах, по слухам, при некоторой ловкости можно перетереться, но до, ближайшего из них берегом никак не добраться, в первой же деревне повяжут. Сразу за скалами - пустыня, она тянется на сотни километров в глубь континента. Идти к оазисам, говорили рыбаки, верная гибель. Караванные тропы запутаны, многие ведут в никуда, везде песок и камни, камни и песок.

Палатки беженцев стоят на отшибе. Некогда блестящая термоткань превратилась в жалкие лохмотья, заплатка лепилась на заплатку, крепежные стержни изогнуты и местами словно изжеваны. Очевидно, до того, как они попали на склад бюро по трудоустройству, палатками пользовались долго, интенсивно, но не по назначению. Мы были благодарны и такой крыше над головой - некоторые из жителей Райской Рыбалки жили в землянках. На группу выделили три палатки. В самой большой слева от нас вчетвером ютились Волковы, а справа Керби, мой бывший служащий, и его младший брат, тихий, неразговорчивый Лепс.