С ним так просто. Оно так надежно. Оно всегда послушно мне. Оно - единственное, что не грозит и не изменяет в грозном изменчивом мире; лежит и ждет моей воли, и я над ним единственный господин, и оно - единственное, над чем я действительно господин. Можно быть вполне этическим индивидуумом, то есть в кругу тех, кого считаешь ближними, предпочитать благо ближнего своему, но в кругу орудий предпочитать благо своего орудия благу любого другого. Орудие - это средство для того, чтобы я мог более свободно вести себя, а уж буду я себя вести этично, или нет орудия это не касается.

И уже тогда, вероятно, человек ощутил вопиющую несправедливость и неправильность устройства мира, в силу которых "мое" безропотное орудие именно по своей безропотности могло быть использовано не "для меня" или даже "против меня". Моей мотыгой раскроили мне череп. Моим топором срубили не для меня дерево. Нестерпимо хотелось, чтобы эта неправильность могла быть как-то устранена; чтобы меня и не против меня мотыга слушалась, а у того, кто против меня, сама собой вырывалась из рук. В самом общем виде фольклор сформулировал это так: хорошего человека слушается, плохого - нет. Упрощающей модификацией этого принципа является "кому я подарил - того слушается, кто у меня отнял или украл - того не слушается"; упрощающей и в то же время указывающей на самозащитные корни этой мечты: слушается того, кому подарил, кто, следовательно, является моим ближним и морально не в состоянии применить полученное против меня. Элементарная этика давала определенную защиту от произвола окружающих, то есть являлась способом косвенного управления ближними в сфере обеспечения личной безопасности - но эту задачу она в состоянии была выполнять только благодаря тому, что другие люди способны сами формировать свое поведение, а управлять ими жестко и однозначно, как мотыгами или топорами, не может никто.