- Может, это и к лучшему, - разинуло пасть чудовище. - Барышни пугались, когда я начинал рисоваться перед ними, и в доме осталось страшно мало целых кресел.

Нивеллен зевнул, свернув язык трубочкой.

- Утомила меня эта болтовня, Геральт. Короче, потом были еще две Илька и Венимира. Все было в точности также, аж до тошноты. Сперва смесь страха и осторожности, потом нить симпатии, усиленная небольшими, хотя и дорогими подарками, потом "Загрызи меня, съешь меня всю", потом возвращение папочки, нежное прощание и все более ощутимый убыток в сокровищнице. Я решил делать больше перерывы на уединение. Конечно, в то, что девичий поцелуй изменит мой облик, я уже перестал верить. И примирился с этим. Больше того, я пришел в заключению, что хорошо так, как есть, и никаких перемен не нужно.

- Никаких, Нивеллен?

- Ах, если бы ты знал. Говорил я тебе - здоровье, как у быка, это раз. Два - мои отличные дела с девицами. Не смейся! Я больше чем уверен, что, будь я человеком, должен был бы здорово набегаться, чтобы добраться до такой, для примера, Венимиры, которая была весьма и весьма статной барышней. Сдается мне, что на такого, как на том портрете, она бы даже не взглянула. И, в третьих, безопасность. У папаши были враги - несколько осталось в живых. Те, которых отправила в землю дружина под моим жалким руководством, имели родственников. В погребах есть золото. Если бы не ужас, который я внушаю, кто-нибудь за ним бы пришел. Да хоть селяне с вилами.

- Кажется, ты полностью уверен, - сказал Геральт, поигрывая пустым бокалом, - что в обычном облике никому бы не доставил хлопот. Ни одному купцу, ни одной дочке. Ни одному родственнику или жениху дочки. А, Нивеллен?

- Оставь, Геральт, - возмутилось чудовище. - О чем ты говоришь? Отцы не помнили себя от радости. Говорил я тебе - я был таким щедрым, что нельзя себе представить. А дочери? Ты не видел их, когда они сюда приезжали - в грубых поношенных платьишках, с лапками, выщелоченными от работы, ссутуленных от переноски бадей.