— Послушайте, я не понимаю!..

— Вот! — С усмешкой он выудил ключ от автомобиля из кармана и покачал им над столом. — Вот это. Это — дело жизни и смерти, я понимаю это — да, совершенно. Поэтому иду как могу быстро…

Я начала слегка задыхаться.

— Не имею ни малейшего понятия, о чем вы говорите.

Усмешка сменилась выражением живой озабоченности.

— Опоздал. Знаю. Виноват. Мадмуазель простит меня? Она успеет. Машина выглядит не слишком, но она хорошая, да, очень хорошая вещь. Если мадмуазель…

— Послушайте, — сказала я терпеливо, — я не хочу машину. Извините, если ввела вас в заблуждение, но не могу ее нанять. Видите ли…

— Но мадмуазель сказала, что желает машину!

— Знаю. Извините. Но дело в том, что…

— И мадмуазель сказала, что это — дело жизни и смерти!

— Мадмуа… я не говорила. Вы это сказали. Боюсь, что не хочу вашей машины, мсье. Простите, но не надо мне ее.

— Но мадмуазель…

Я сказала прямо:

— У меня нет денег.

Его лицо немедленно осветила очень белозубая и откровенно привлекательная улыбка.

— Деньги! — произнес он пренебрежительно. — Мы не говорим о деньгах! Кроме того, — добавил он с редкой простотой, — все уже оплачено.

— Оплачено?

— Но да. Мадмуазель заплатила раньше.

Я вздохнула на три четверти с облегчением. Это все же не колдовство или вмешательство греческих ироничных богов. Он просто ошибся.

— Очень жаль. Недоразумение. Это не мой автомобиль. Я его вовсе не нанимала.

Ключ на секунду перестал раскачиваться, но затем завертелся с нерастраченной силой.

— Это не та машина, которую мадмуазель видела, нет, та была плохая, дрянная. Она имела — как это сказать? — трещину, через которую выходила вода.