Ситуацию могла бы прояснить приходящая служанка, нанятая в помощь маме, ибо одной ей было бы слишком трудно управляться с уборкой двухэтажного дома, но старуха оказалась на редкость неразговорчивой. Расспрашивать мальчишку-посыльного из лавки, приносившего продукты, маме показалось и вовсе неудобным, тем более что и тот не расположен был болтать, а норовил, получив деньги, тут же исчезнуть; обычно он даже не заходил в дом, рассчитываясь на пороге. Конечно, такое поведение могло бы насторожить маму, но она никогда прежде не жила в городе и не знала местных обычаев, а потому думала, что у городских просто не принято болтать с соседями. Волей-неволей она вела столь же уединенный образ жизни, что и ее хозяин, и даже более, чем он, ведь к нему хотя бы приходил доктор Ваайне.

Впрочем, у мамы была я — и, наверное, именно это, а не робость перед незнакомой городской жизнью, было главной причиной, по которой она не пыталась нарушить свое затворничество. Заведи она знакомство с соседками — и рано или поздно те узнали бы правду о ее ребенке, а у мамы уже был горький опыт отношений с прежними деревенскими подругами. Впрочем, со времени моего рождения она успела уже привыкнуть обходиться без общества других, и после почти трех лет травли нынешняя спокойная жизнь, отделенная высоким забором от недружелюбного окружающего мира, вполне ее устраивала.

Ее отношения с мастером Штрайе были поначалу сугубо деловыми. Он, правда, пару раз расспрашивал ее обо мне, но в остальном их разговоры — если это слово вообще уместно — касались лишь того, что нужно сделать по дому. Но как-то раз мама зашла протереть пыль в библиотеке; Штрайе был там, он сидел у окна и читал. Она не сразу заметила его за книжными шкафами, а заметив, извинилась и хотела уйти, чтобы прибраться позже, но он остановил ее: «Нет, Йаната, ты мне не мешаешь. Напротив, ты очень кстати. Подай-ка мне, пожалуйста, второй том Йирклойа. Он стоит в том углу на третьей полке».

Мама взглянула в указанном направлении, понадеявшись, что нужная книга выделяется цветом, но, увы, почти все корешки на полке были серо-коричневых оттенков. Ей пришлось смущенно сознаться, что она не умеет читать. «Действительно, я мог бы и сам догадаться, — проворчал Штрайе. — Но это никак не годится для аньйо, ведущей мое хозяйство. — И, прежде чем мама успела обмереть от страха, что ей сейчас откажут от места, добавил: — Хочешь, я научу тебя?»