Эрл вскочил и обнял плачущую старушку.
- Она жива! - воскликнул он. - И я найду ее. Просто у Гарпии выросли крылья, и она улетела.
Старушка положила ему на лоб сухую руку.
- Что вы, побойтесь бога! Разве она птица, чтобы летать?
Солнце зашло за кирпичную стену, и в комнате стало сумрачно. В предвечерней тишинэ особенно явственно звучали голоса мальчишек, игравших в войну на мусорной куче. Издалека доносился благовест. А Март все писал и писал, горбясь над подоконником, почти не видя букв и не желая отвлечься, чтобы зажечь свет. Никогда ему не писалось еще так легко и свободно. Он отчетливо видел перед собой эту ненавистную рыжую Римму и заурядного Эрла, похожего на него самого, только богатого и благополучного, и удивительную Гарпию, несущуюся над морем на перламутровых крыльях,
Наконец Март дописал заключительные слова главы, выпрямился, провел ладонью по лбу, как бы стирая фантастические образы, и сладко потянулся, возвращаясь к действительности. Несколько секунд радостный подъем творчества еще бодрил его. Потом он вспомнил о бедности, безработице и Герте.
Где же Гертруда? Сколько времени можно провожать сестру?
Он зажег свет и заметил возле зеркала приколотую к салфетке записку:
"Дорогой Март!
Я долго ждала и терпела, но больше не могу. Ты сам понимаешь, что жить так невозможно. Тебе самому без меня будет легче. Если бы ты любил меня достаточно и думал обо мне, ты давно нашел бы в себе энергию, чтобы устроиться как следует.
Прощай, будь счастлив по-своему. Не старайся отыскать меня. Это будет неприятно нам обоим.
Герта".
Март перечитывал записку и никак не мог понять, что это значит; "неприятно обоим" или "устроиться как следует"? И только взглянув на разбросанные вещи, он все осмыслил и застонал, схватившись за голову.