Теперь он летел назад, в сторону своего дома, развернувшись так, как этого не сумела бы сделать ни одна птица. Теперь ему приходилось снова подниматься, чтобы дотянуть до своего балкона. Чтобы хоть на руках на нем повиснуть… Приземлиться и очутиться в окружении разудалых автомобилистов и некоторых их жен почему-то казалось немыслимым.

Он снова поднапрягся… И стукнулся крылом о провод. Боль возникла такая, словно он ударился своей живой рукой, а не серой пластмассой и перьями. Несколько клочков пуха закружились, отброшенные порывом его крыльев. Чулков, страшно изогнувшись, оглянулся, и заметил, как один соседский мальчишка успел подхватить пушинку…

Перед своим домом он полетел вдоль окон. Все-таки он научился маневрировать, хотя и получалось у него пока не очень. Потом он отлетел от дома, и понимая, что сил больше нет, бросился вперед, на свой балкон.

Об ограду он тоже ударился, да еще чуть было не поранил жену крылом, когда она ловила его, выставив вперед руки. Да еще чуть было оконное стекло не разбил… Но все-таки не разбил. Разом обмякнув, когда жена подхватила его, с неженской силой выдернув из провала трех этажей и из полета, как рыбину из воды.

Как с него снимали крылья, как ввели в большую комнату он помнил плохо. Отдышаться сумел, когда уже лежал на диване. Пока его полуволокли, полувели к нему, жена сдернула крылья. Это было приятно теперь – избавится от врезающихся в тело ремней, от крыльев, разом ставших неудобными и чересчур громозкими. Да еще на нем футболка пропотела насквозь. Но жена и ее сдернула. Так что все получилось удачно.

Но самым путевым было то, что ни жена, ни дочь не ругались. Обе как-то притихли, когда он вытянул ноги. И смотрели изучающе. Лишь сын прокомментировал:

– Ну, пап, ты даешь!

И это было почти так же здорово, как летать. Хотя и совсем из другой оперы.

Сказавшись на работе больным и оставшись дома, провалявшись на диване пару часов, Чулков понял, что обдумывает один непростой вопрос – почему все это выпало именно ему?