— Я похоронил ее, — сказал Петерсон, — Это был очень, очень древний инструмент, вроде этой скрипки. Секрет музыки передавался от владельца к владельцу, но мой дед так и не нашел человека, который захотел бы учиться. Когда он умер, его музыка тоже умерла. Музыка этой скрипки умерла. — Он осторожно похлопал по футляру. — Похороните ее, — сказал он.

— Глупости, — сказал Брэндон. — Это великолепное произведение. Вы сами сказали. Что за беда в том, чтобы восстановить ее, даже если человек не умеет играть?

— Вы вызываете врача перед агонией? Нет. Может быть, он сможет ее замедлить, но он не сможет вылечить умирающего. Я с радостью исцелил бы вашу скрипку, если бы смог заставить ее говорить вновь. Но раз я не могу ее исцелить, я не стану ее чинить. Похороните ее.

— Я хорошо вам заплачу, —сказал Брэндон. — У вас есть дерево, у вас есть талант, вы долго не работали.

— Слишком долго, —произнес он дрожащим голосом. — Работай я всю жизнь, даже тогда я не смог бы ее исцелить. Я не ожидал, что вы поймете. Музыка — древняя музыка — не такая, как сейчас. у нас музыкальные машины, а они не имеют души. Древняя музыка… Я знаю, потому что слышал игру моего деда. — Он с опаской закрыл футляр. — Я очень огорчен, что вы даром так далеко ехали.

— Знаете ли вы кого-нибудь другого, кто смог бы её починить? Петерсон покачал головой.

— Я — единственный. Скоро я умру, и тогда больше никого не будет.

Брэндон принял вызывающий вид, вздернул голову и сказал дерзко:

— Я не думаю, что вы полностью отдаете себе отчет в том, кто я есть. Даже на этой безвестной пасмурной планете…

— Вы — человек, владеющий мертвой скрипкой, а я не хочу вам помогать. — Петерсон повернулся к верстаку и взял резец.

— Пошли, — сказал Брэндон.

До приезда в город он не проронил ни слова. Там он загремел:

— Старый гордец. Я ему покажу, какой он единственный.