Подошел комэск, присел, вытянул правую ногу и зашарил в глубоком кармане галифе, нащупывая мятую пачку папирос и спички.
— Будешь?
— Не курю, товарищ капитан…
— Ну, а я подымлю пока. Что-то аппетита нет. Да не стреляй ты глазами на борщ, и тебе хватит. Плохо едят ребята, все больше на компот и арбузы налегают… Нервы. И не заставишь ведь. Ну, ладно. Рассказывай.
Я коротко рассказал о пребывании в госпитале, посещении комиссара, неожиданном награждении орденом.
— Абсолютно правильно сказал Хрюкин — выпороть тебя надо, а не орден давать. Что же ты, сопля зеленая, группу бросил и за живцом погнался? — голос комеска стал жестким и требовательным. — Сколько раз говорить: главная наша цель — бомбардировщики! Их и бить надо! Погнавшись за фашистом, ты ослабил наш удар, сам чуть не погиб, чудо в перьях.
Комеск замолчал, нервно пыхая папиросой. Видно было, что он прилагает усилия, чтобы успокоиться и сдержать обидные, но справедливые слова.
— Ладно, забыли. Своими метаниями по небу ты две пары "мессов" держал. Одна тебя била, а вторая их страховала. Все нам легче получилось "Юнкерсов" потрошить. Так что, замнем для ясности.
Опять клуб дыма.
— А вот как ты умудрился немца сбить, я даже и не понял. Не должно было этого быть, на хвосте он у тебя сидел, стрелял метров с двухсот. Как не попал — удивляюсь. Точнее — как ты выкрутился, ушел от его очередей? Везучий ты, Витька! Счастливчик!
Да, счастливчик. Знал бы ты, комэск, как оно на самом-то деле было, как немец меня убивал. Я тоже погрустнел.