Народ, придавленный моим тоном и целой кучей вскрытых ошибок, которые, в общем-то, были у всех на виду, тихо рассосался. Невдалеке, в полумраке осталась стоять какая-то фигура. Чиркнула спичка, и ее свет вырвал из темноты знакомое лицо. О-о-о, черт! Тебя только мне не хватало!

— Круто, Туровцев, народ строишь. Но, понимаешь, я тут послушал, послушал — ведь прав ты. Кругом прав. Изменился ты, Виктор, другим стал. А был тихий да скромный такой.

— Я и сейчас тихий и скромный, товарищ лейтенант государственной безопасности. А изменился я после того, как "мессера" меня по небу гоняли, и убить хотели. А потом зажгли и чуть-чуть не убили…

— Зачем же, ты, лейтенант, так. Я ведь по-хорошему хотел… — обиделся на мой тон наш особист. — Да и прав ты во многом, я так и сказал.

— Ну, извините. Погорячился. Этот… оружейник… меня из себя вывел. Не пойму — то ли он дурак непробиваемый, то ли лодырь, то ли еще что. Разозлил он меня, паразит. Гнать его, по-хорошему, надо от самолетов. Не на месте он.

— Да, — хохотнул особист, — из-за него-то я и подошел к вам. Иду, понимаешь, а он как лось в период гона мимо меня — фьють! Думаю, кто мужика так напугал-то? А тут ты, оказывается, производственное совещание проводишь. Молодец!

— Хорош подначивать…

— Да я серьезно… Ну, пойдем, что ли? Тебе спать уж пора — завтра с рассветом на крыло. А сержанта этого я посмотрю…

* * *

Вот завтра, с рассвета, все и началось. В полк позвонили и дали срочное боевое задание. К переправе, часам к восьми, должна была подойти свежая пехотная часть. Ее и надо было плотно прикрыть, чтобы ни одна бомба и рядом не упала.