Если в начале разноса у меня слегка побаливала голова, то теперь она просто разламывалась. Поэтому я был равнодушен к предполагаемым штрафам управляющего и мечтал лишь об одном — как бы быстрее выбраться из его душного кабинета.

— Те гроши, которые мне платят, я отрабатываю с лихвой. Мы изворачиваемся, как можем. Какие там внутренние резервы и творческий подход при нашей-то нищете, при ограничении буквально во всем. Посмотрите, — приподнял я левый рукав куртки и показал свежий крысиный укус немного ниже локтя.

— Вижу. Что дальше?

— И такое на всем моем теле. Я это к тому, что от эпидемии люди из нашей службы пострадают первыми. Не имеем мы никаких внутренних резервов. Мы порой вынуждены ловить крыс голыми руками, — тут уж я, конечно, преувеличивал. Но почему бы и нет? Это был излюбленный конек моего начальника.

— Меня твои раны, Хэнк, не трогают. Во всякой работе есть определенные минусы, — после минутной паузы произнес управляющий, сбавив тон и перейдя на более обычное в нашем общении «ты» по отношению ко мне. — Я вон тоже завален разными заявлениями, прошениями и жалобами. И на всю эту писанину мне следует как-то реагировать. Потому что за каждую бумагу я несу личную ответственность… Ладно, иди и будь впредь аккуратнее. Да, и загляни к этому ветерану. По-моему, он живет на тридцать восьмой улице.

— Хорошо, — кивнул я.

В приемной управляющего в кресле скучал, листая тощую папку с донесениями, Шехнер.

— Привет, Хэнк! — поздоровался он.

— Привет!

— В каком сегодня настроении Камерон?

— А-а, — мотнул я головой в надежде отогнать боль. — Как всегда. В боевом, для подчиненных. Очень спертый воздух у него в кабинете.