И он остался еще на неделю. К той двери его ничто не тянуло, и хотя он частенько останавливался в коридоре в тихие дневные или вечерние часы и слушал, слушал — оттуда не доносилось ни звука. Можно предположить, что Томсон предпринимал попытки, дабы узнать о каких-нибудь историях, связанных с гостиницей, — не от Беттсов, само собой, а скажем, от приходского священника или от деревенских стариков, — но нет, его одолела та самая молчаливость, которая, как правило, нападает на людей, столкнувшихся с невероятным и поверивших в него. Тем не менее, чем ближе подходил к концу срок пребывания в гостинице, тем острее становилось желание получить хоть какое-нибудь объяснение. Во время своих одиноких прогулок он упорно искал способ еще раз ненавязчиво заглянуть при свете дня в ту комнату — и в конце концов разработал план. Он уедет дневным поездом, около четырех. Когда внизу будет ждать кэб, в который уже уложат багаж, он в последний раз поднимется в свою комнату, дабы осмотреть ее и убедиться, что ничего не забыл, а затем с помощью того ключа, который он предварительно смажет маслом (как будто это имело какое-то значение!), на секунду откроет дверь и тут же запрет снова.
И вот все продумано. Счет оплачен, во время погрузки багажа произнесены неизбежные короткие фразы: с одной стороны — «замечательные здесь места… было очень уютно… спасибо вам и миссис Беттс… надеюсь, как-нибудь приехать еще…»; а с другой — «очень рады, что вы остались довольны, сэр, мы сделали все, что могли… всегда будем вам рады… с погодой нам, правду сказать, здорово повезло…» И затем: «Я поднимусь наверх, посмотрю, не забыл ли книгу или еще что-нибудь… нет-нет, не беспокойтесь, я через минуту вернусь».