И она в самом деле позвонила мне, когда вернулась, но это было через полгода.

Она позвонила, но я не узнал голоса. В нем было что-то постаревшее, что-то усталое.

– С кем я говорю? – спросил я с моим обычным достоинством.

Она устало назвалась:

– Говорит Фифи Лаверния Московитц.

– Бобошка! – завопил я. – Ты вернулась! Это чудесно! Бросай все и езжай прямо…

– Джордж, – отозвалась она, – перестань. Если это твое волшебство, то ты самый мерзкий болтун, и я с тобой ни в какой Осбюри-парк не поеду, хоть ты об стенку головой бейся.

Я удивился:

– Разве Софокл не взял тебя в Париж?

– Взял, взял. Ты меня спроси, что я там купила.

Я спросил:

– Так как тебе парижские магазины?

– Это смешно! Я даже начать не успела. Софокл не останавливался!

Усталость исчезла из ее голоса под напором эмоций, и она сорвалась на визг:

– Мы приехали в Париж, и сразу пошли по городу. Он что-нибудь показывал и тут же бежал дальше. «Вот это – Эйфелева башня, – тыкал он пальцем в направлении какого-то глупого нагромождения стали. – А это – Нотр Дам». Он даже не знал, о чем говорит, Однажды меня два футболиста протащили в Нотр Дам, и это ни в каком не в Париже. Это в Саутбенде, в Индиане. Но кому какое дело? Мы поехали дальше, во Франкфурт, Берн и Вену, которую эти глупые иностранцы зовут Вин. И еще – есть такое место, которое называется «Трест»?

– Есть, – сказал я. – Триест.

– И там мы тоже были. И никогда не останавливались в отелях, а только на каких-то фермах. Софокл говорил, что именно так и надо путешествовать. Что он хочет видеть людей и природу. Да кому это надо – видеть людей и природу? Лучше бы мы увидели хотя бы душ. И водопровод. Тут просто начинаешь пахнуть. И в волосах завелись – насекомые. Я вот сейчас уже пятый раз моюсь под душем, и все никак не отмоюсь.