Решётки, блестящие в солнечных лучах; решётки, рассекающие лезвиями пространство; решётки, грузно лязгающие за спиной. Здание дышало стариной и основательностью, лазеры и камеры стыдливо прятались и вжимались в стены — древние, бетонные. И только воздух был не затхлый, подвальный, как полагается древности, а по-медицински стерильный, с неуловимым привкусом стационара.

Станислав Бренар подходил этому бетонному монстру, тяжёлым монолитом вставшим над городом: такой же основательный, консервативный, словно не от века сего. Ему и без карточки при первом знакомстве хотелось приставить к имени солидное «Dr.», а карточки у Бренара были тиснёные, плотной бумаги, с золотым обрезом. Краем глаза Станислав заметил, как скользнул по полированной поверхности стены расплывчатый силуэт: детали не рассмотреть, но зачем? Облик его не подчинялся прихотям моды, и вечными были старомодного кроя костюм и чемоданчик, про который сослуживцы в шутку говорили: «Все боится времени, но время боится бренарова саквояжа».

Человек, к которому направлялся Бренар, доктору был незнаком. Собственно говоря, знакомство с ним не представляло для Бренара ни малейшего интереса. Ежедневно перед ним появлялись новые лица — старые, молодые, чаще мужские, реже женские, злые, отчаявшиеся, деланно-весёлые, безумные — и Бренар уже давно перестал обращать на них внимание, как не обращают внимания на кусочки рафинада, каждый день новые, но неизменно одинаковые, когда их поглощает чёрная бездна кофейного водоворота…