Город обезумел: откуда-то неслись звуки нежной лютни и разнузданной оргии, на окраинах пылали пожары. Чума еще не вступила в свои права, и многие надеялись спастись, подкупая стражу и разбредаясь по окрестностям, неся смерть и получая ее от вил испуганных крестьян.

Но надежду еще не всю сожрали крысы и пропили пирующие. Оставшиеся горожане пытались спастись по-своему: кто-то звал докторов, в масках, забитых целебными травами, похожих на хищных птиц; кто-то швырял факелы на крыши умирающих соседей.

Странно еще, как пожар не охватил всю фахверковую столицу.

Мария шла в одиночестве по центральной улице, огибая телеги с мертвецами. Почерневшие трупы больших и маленьких людей высились на колесах горами. Вывозить и хоронить было некому. Кто-то умер, кто-то пил, кто-то ждал конца.

«Остановить», — думала Мари. Голос подсказывал простейший подход: жечь, как жгут завшивевшую одежду… Все в Марии протестовало против такого решения, и спасти хотелось не только живых, но и умирающих. Мария шла по городу и чувствовала его боль. И каждый крик, каждый вздох отдавались в сердце как свои.

«Ты можешь?!» — крикнула Мария демону, ангелу, тому, кто говорил с ней и советовал ей.

«Сначала я должен поставить диагноз», — сказал голос.

По булыжной мостовой прогромыхала повозка, полная тел воспитанников сиротского приюта Ордена Милосердия. Следом шла молодая монашка и плакала в ладони.

«Что мне нужно делать?», — спросила Мари.

«Бежать из этого города, пока не поздно! — ответил голос. — Бросить все и бежать, бежать, бежать!»

— Пить! — раздавалось из открытого окна. — Пиииить!

Там кто-то был еще жив, и Мари вошла в дом.

«Беги!!! — бесновался голос. — Бе-ги!»

Крысы мелькали по этажам, по лестницам, по которым шла Мария с кружкой воды; крысы скалились по канавам, заваленным трупами и свалившимися от слабости.