«Старые волки не променяют свое корыто, даже на лучшую из нор» — говаривал мой старый капитан, имея в виду, что рожденные для космоса дохнут от тоски, сидя на планете. Смысл его слов стал понятен мне лишь недавно, когда я неделю прожила в дешевой гостинице космопорта.

У Льва Валерьяныча было морщинистое добродушное лицо, но он не выглядел таким же улыбчивым как Марат и не жестикулировал как Бус, а темно карие глаза смотрели очень внимательно, выдавая недюжинный ум. Он кротко улыбнулся и подошел к Марте, которая чувствовала себя как дома, устраиваясь в эргономичном кресле-цветке, выросшем по приказу из пола каюты. Девушка ерзала, пытаясь устроиться то так, то эдак, что выдавало ее беспокойную натуру, ибо не чувствовать комфорта на кресле, которое учитывает все параметры и особенности тела действительно трудно.

— Прости Валерьяныч, — легко извинилась она, чертыхаясь под нос, — но не могу я позориться и показываться в таком виде перед ребятами. Засмеют же, гады. Я точно знаю, завтра утром у меня синяк на полрожи будет. И на эту раскрасавицу посмотри. Она сказала, ей немного досталось.

— Выглядишь бодро, — констатировал старик, подходя ближе. Затем, склонив голову на бок, вдруг обратился ко мне, — а ну-ка, сядь, солнышко, на кресло и подожди пару минут. Сейчас я подлечу егозу и займусь тобой. Голова кружиться?

— Нет, — ответили мы хором с Мартой. Она рассмеялась, правда, почти сразу скривилась и жалобно, словно маленькая девочка, заныла, — Валерьяныч, ну, правда, стыдно же.

Старик быстро пробежался по ее лицу сильными гибкими пальцами, ощупывая повреждения и отек. Я восхищенно наблюдала. Мне казалось невыразимо красивым это все: движения его рук, изящные и одновременно мужественные, ловкость профессионала, отточенная до автоматизма, легкая холодность в сочетании с человечностью.