Жаркое солнце. Жаркий солнечный свет во всей комнате. Было уже утро. Рокуэлл потер глаза, смутно обеспокоенный тем, что кто-то поднял жалюзи. Он рванулся вперед — кто-то поднял! Солнце! Жалюзи нельзя было поднимать. Они были опущены уже несколько недель. Он закричал. Дверь была открыта. В санатории было тихо. Едва осмеливаясь повернуть голову, Рокуэлл взглянул на стол, где должен был лежать Смит.

Его не было.

Ничего, кроме солнечного света и еще останков разрушенного кокона. Останки.

Хрупкие черепки, сброшенная оболочка, разломанная надвое, остаток скорлупы, который был бедром, след руки, осколок грудной клетки — это было все, что осталось от Смита.

Смит исчез. Рокуэлл, сломленный, пошатываясь, добрался до стола, карабкаясь, как ребенок, между шуршащими, как папирус, остатками кожи. Затем он повернулся как пьяный и, шатаясь, пошел из комнаты и затем начал карабкаться вверх поступенькам, крича:

— Хартли! Что ты с ним сделал! Хартли! Ты что думаешь, что можешь убить его, избавиться от тела и оставить несколько кусков скорлупы, чтобы сбить меня со следа?

Дверь в комнату, где спали Хартли и Макгвайр, была заперта. Дрожащими руками Рокуэлл с трудом открыл ее. Оба, Макгвайр и Хартли, были там.

— Ты здесь? — сказал Рокуэлл завороженно. — Значит, ты не был внизу. Или ты открыл дверь, спустился, проник в комнату, убил Смита и… нет, нет!

— Что случилось?

— Смит исчез! Макгвайр, Хартли выходил из этой комнаты?

— Нет, ни разу.

— Тогда есть только одно объяснение: Смит восстал из своего кокона и ночью исчез! Я никогда не увижу его, я никогда не смогу увидеть его, проклятье! Какой же я дурак, что заснул!

— Теперь все ясно! — объявил Хартли. — Он опасен, иначе он остался бы и мы бы его увидели! Только бог знает, что это такое.