Мне казалось, что после рождения дочери моя любовь к ее матери только удвоилась. Но что-то надломилось в ее любви ко мне. Отчуждение и неприязнь все больше овладевали ее душой. И страх, дикий, неуправляемый страх. Вскоре я почувствовал, что моя жена всеми правдами и неправдами пытается оградить от меня мою дочь. В ее взгляде появилась подозрительность... болезненное недоверие... Я терялся в догадках. Я не находил объяснения ее поведению. Наконец я не выдержал и потребовал от нее объяснений. И тогда мне открылось такое! Много... много ночей подряд (по ее словам) я вставал с постели и, как сомнамбула, шел на кухню... Возвращался я со столовым ножом в руке и, приблизившись к детской кроватке, надолго склонялся над своей спящей дочерью...

Когда она рассказывала мне об этом, ее голос дрожал от ужаса.

И все же я ей не поверил. Ведь я ничего, ничего не помнил из того, что она мне приписывала! Я так любил свою первую и единственную дочь... Разве могло быть правдой то, в чем она меня обвиняла?

- Клянусь! Клянусь! - хотелось мне крикнуть. - У меня и в мыслях нет ничего такого!

Но она пригрозила мне психушкой, и я трусливо бежал из города. Легкое душевное расстройство, которым я страдал с детства, было причиной моей непростительной слабости. Вы ведь знаете, шизофрения почти не поддается лечению. Боюсь, что и теперь, четыре года спустя, я оставался все тем же впечатлительным, легко подпадающим под чужое влияние человеком.

И вот я вернулся в родной город. Вернулся для того, чтобы попробовать объясниться со своей женой и повидаться с дочерью. Кроме того, мне отчего-то взбрело в голову навестить своего отца, которого я почти не помнил: его поместили в психиатрическую лечебницу, когда мне не было и двенадцати. Мать не позволяла мне общаться с ним, и теперешнее мое намерение было ничем иным, как своеобразным бунтом против ее деспотической воли. Но я никак не мог собраться с духом и все тянул время, сидя на полупустой террасе летнего ресторана.