— Он был греком, языческим идолопоклонником.

— Без сомнения вы знаете, что песня отличается от того, что мы делаем, — вежливо объяснил Фрейга. — Как мы поем: «Христа призывал он, осеняя себя крестом.»

Некоторые из мужчин улыбнулись.

— Может ваш слуга споет нам лучшую песню, — добавил Фрейга, чтобы его вежливость была искренней. И слуга священника, не заставив себя долго упрашивать, начал гнусаво петь духовную песню о святом, который жил двадцать лет в отчем доме, не узнанным, питаясь объедками.

Фрейга и его домочадцы слушали зачарованно. Новые песни редко доходили до них. Но певец скоро остановился, прерванный странным пронзительным воем откуда-то снаружи комнаты. Фрейга вскочил на ноги, вглядываясь в темноту холла. Затем он увидел, что его люди не двинулись, что они в молчании смотрят на него. Снова негромкий вой послышался из комнаты наверху. Юный граф сел.

— Закончи свою песнь. — сказал он.

Слуга священника быстро пробормотал остальную часть песни. Тишина сгустилась, когда он ее кончил.

— Ветер поднимается, — тихо сказал мужчина.

— Злая это зима.

— Снега по бедра, идя через проход от Малафрены вчера.

— Это их рук дело.

— Кого? Горного народа?

— Помнишь распотрошенную овцу, которую мы нашли прошлой осенью? Касс сказал тогда, что это дьявольский знак. Они были убиты для Одна, он имел в виду.

— Что еще это должно означать?

— О чем вы говорите? — потребовал чужеземный священник.

— Горный народ, сэр Священник. Язычники.

— Что за Одн?

Пауза.

— Ну, сэр, может лучше не говорить об этом.

— Почему?

— Ну, сэр, как вы говорите в песне, святые разговоры лучше, к ночи. — Касс, кузнец, говорил с достоинством, только поглядывая наверх, чтобы указать на комнату над головой, но другой, парнишка с болячками вокруг глаз, пробормотал:

— Курган имеет уши, Курган слышит…

— Курган? Тот холмик у дороги, вы имеете в виду?