На улице шел дождь. Как обезумевшая мошкара, потеряв и без того крошечную головку, летит на свет и гибнет в вожделении, дождевые капли исступленно бились о холодное стекло. На смену павшим спешили новые легионы серебристых бойцов. Равномерный перестук, порождаемый сонмами добровольных самоубийц, сливался в печальную ритмику погребального обряда, с шаманской лихой непосредственностью воплощая таинство смерти, совместно с вакханалией рождения в иной ипостаси.

- Дождь! Снова дождь! Будто реквием... - Клай вздохнул.

Улица, вплетенная в узор дождя, приобрела сюрреалистическую иносказательность и вселенскую загадочность...

...Бар не спеша обернулся. Ветер гнал по пустынной улице огромный бумажный ком. Ком, будто слепец, неуверенно катился спотыкаясь о бордюры и натыкаясь на стены, на мгновение замирал оглушенный и продолжал свой бессмысленный постылый путь. Бар двинулся следом, но вынужден был остановиться, оглушенный эхом собственных шагов.

Город был сюрреалистически безлюден и деформирован безраздельно царствующей тишиной. Эхо безжалостно искажало акустический пейзаж, вызывая сенсорный дискомфорт.

Бар огляделся, испытывая удивительное смешанное чувство новизны и неожиданного узнавания уже виденного когда-то...

Между двумя нелепыми безлюдным сиротством домами, в сторону от главной улицы, куда-то вверх взбегал переулок, причудливо избравший ликом - каменные ступени лестницы, исчезающей высоко на вершине холма, притаившегося за домами.

Каменные ступени были похожи на ломтики старого засохшего сыра; пористые, утратившие первоначальную форму и уводили неукротимо вверх, словно само время в наибанальнейшем воплощении, - осязаемое и прозаически убедительное.

На нижней ступени сидел пес с печальными глазами потенциального самоубийцы. Бар присел на корточки рядом, погладил пса по теплой лохматой голове и участливо спросил:

- Ты наверное, голоден?

- Нет, просто блохи замучили! - и пес с ожесточением поскреб задней ногой за ухом.