Отлегло на сердце, снова полнились чаши, расползались хмельные улыбки. На улице заиграли дудки-веселушки, зазвенели гусли, им ответили нытьем волынки (инструмент дивный, дуешь в одну дудку, а поют несколько), ритм задавали бубны шаманские и тамтамы. Про последние молва недобрая шла. Мол, натянута на них кожа человечья, а внутри томится душа какого-нибудь бедолаги.

Ничего больше не говорил Комер-сан. На его желтом пухленьком лице застыла слащавая улыбка, А глазки внимательно следили за мрачным Седобородом.

Тот не ел, не пил. Знал он, кому сказал Комер-сан про перемены, оттого и думу думал, изредка лишь взглянет на хозяина и снова в себя уйдет...

Лад ушел с пирушки еще до первых костров. Набив живот всякой всячиной, и запив медовухой, ощутил он вдруг потребность уединиться, дабы пища лучше усвоилась, а ум-разум прояснился. Но не так-то просто было выбраться из Посада. Всюду лица знакомые, слова приветливые, чьи-то руки под локоть хватают, чарку подносят. Пока не обошел все кабаки, не увидел всех дружков своих по нелегкому делу дружинному, пока не осталась в кармане рубахи длинной деньга одна, деньга бедная — медная, не добрался он до лесу. А как только в лесу оказался, направился сразу на заимку заветную, где когда-то пацаном-несмышленышем играл в игры про войну.

Заимка та была собственностью мастера кузнечных дел Наковальни Мечплуговича. Когда-то он поставил избу нехитрую возле болота вонючего. В том болоте Наковальня годами железо травил, после чего мечи делал отменные и рало крепкие. Но после появления в Посаде молодцов из ЗАО кузнечное дело, бывшее в руках Наковальни, претерпело существенное изменение. Никто не знает, как он сошелся с людьми Мафии. То ли своя нужда заставила кузнеца, то ли мафиозники почувствовали потребность в нем, но случай один до сих пор памятен люду посадскому.

Наковальня был членом совета Посада, и среди стариков, уютно обосновавшихся там, был единственным, в ком жила и бурлила сила необыкновенная. Природа на славу одарила удалью его.