Суть подмеса состоит в том, чтобы говорить человеку вещи, с которыми он заведомо будет согласен. Допустим «небо голубое», «трава зеленая», «надо чаще улыбаться», «дружба — великая вещь!», «дети — цветы жизни». Человек млеет от этого единства оценок, совпадающих с его собственными, постепенно теряя бдительность, а когда он начинает верить безоговорочно, не фильтруя мозгом, ему говорят: «Убей маму кирпичом!» или «Отдай мне свой эйдос!»

Разумеется, мамы и кирпичи данного суккуба с собачкой интересовали мало, а вот эйдосы — очень даже. Заканчивалось все тем, что человек произносил слова отречения и липкий язык, выстреливая, как язык лягушки, выхватывал из человеческой груди бесценную песчинку.

Однако сейчас песчинки суккуб так и не получил. Еще до того, как рыженькая успела отречься от эйдоса, просвистевшее копье пригвоздило ее собеседника к дереву. Девица завизжала, но визг ее замолк, оборвавшись. Перед ней ничего не было, кроме груды пахнущих духами тряпок. Крошечная собачка прерывисто завыла, подпрыгнула и провалилась под землю, оставив в центре клумбы здоровенную дымящуюся воронку.

Багров с облегчением вытер пот со лба. Он опасался, что чудовище ринется на них, но, видимо, монстр не сообразил, откуда прилетело копье, и поспешил скрыться.

— Ну вот! Как-то так! — сказала Даша рассеянно. В руке у нее погасало вернувшееся копье.

— А ты не боялась? — спросил Багров.

— Кого? Суккуба?

Матвей понял, что «собачки» она по рассеянности даже и не заметила.

— Ты чудо! — сказал он.

Багров вкладывал в эти слова совсем другой смысл, но Даша отчего-то покраснела.

— Что это у тебя тут? Кости? — торопливо спросила она, кивнув на ящичек.

— Почему сразу кости? — напрягся Матвей.

— Я копьем рядом с ним работала, и наконечник становился синеватый. Когда с мертвяками сражаешься, он тоже всегда такой.

— А ты и с мертвяками сражалась?

— Совсем мало. Почти нет. Ну, может, раз несколько, — застенчиво пробормотала Даша. — Так почему наконечник синий?