Она встретила меня на верхней ступеньке лестницы старого купеческого особняка, поделенного советской властью на десяток маленьких квартирок. На ней была длинная зеленая футболка и короткие шорты из стираных, обрезанных джинсов, а волосы по-домашнему защипнуты на затылке простой пластмассовой заколкой.

Тявкала маленькая собачонка, а я вдруг словно споткнулся обо что-то. Просто стоял внизу и смотрел на нее, не в состоянии сделать ни шага. Это было именно физическое препятствие, барьер, защита от незваного гостя или нечто подобное, а она только молча глядела на меня сверху, не делая ровно ничего, чтобы помочь.

Первый шаг на ступеньку был похож на выдергивание ноги из болота, второй едва не сорвал мне кожу с лодыжки, и это не было иллюзиями в стиле Ричарда Баха. Я стиснул зубы и шел. Восемь ступеней – нарастающая боль, скрип зубов, тяжелое дыхание… Одиннадцать – раскаленные иглы, пронзающие все тело и колко отзывающиеся резью в висках…

На тринадцатой она улыбнулась, распахнула руки и, целуя меня, дурашливо рассмеялась:

– Ой мама, какие люди – и к нам?!

– И шо еще, кто там, Ланочка? – с певучим еврейским акцентом спросил женский голос.

А она на миг прижалась щекой к моей груди и тихо сказала:

– Все-таки ты смог это сделать, ты пришел…

– Увы, господин главнокомандующий, приходится признать, что забайкальские казаки не идут ни в какое сравнение с альпийскими стрелками германцев.

– Вы несете чушь, господа! – Я не сразу узнал свой голос. Но Петр Николаевич с интересом обернулся в мою сторону. Его проницательный взгляд сразу отметил мой потрепанный мундир казачьего сотника.

– Плевать, если барона что-то не устраивает, пусть он скажет мне в глаза!