— Аристакес, друг мой прекрасный, — продолжал своё выступление Модест, — так что у нас там с кипяточком?

— С кипяточком всё готово, — доложил Тер, закручивая кран горелки. — Можно чайник греть.

— До половины наполните, — напомнил ему Эм-Ве-Де. — И сверху тоже ополосните, дорогой вы наш человек. Чайник должен быть горячим. Ведь это же чайник, а не сердце красавицы, которому по природе положено быть ледяным, как, пардон муа, глетчеру…

— Вот опять, — каркнул со своего места Аркадий Яковлевич.

Модест лениво приподнял мохнатую бровь.

— Дорогой мой человек! К сведению, глетчер — это ледник. А не то, о чём вы подумали.

Тутусик сдавленно пискнула и зашелестела бумажками.

— Про ледник никто не подумал бы. — Аркадий зло зыркнул в сторону Деева. — Но вы ведь употребили слово, напоминающее еврейскую фамилию. И зачем?

— Во имя расширения словарного запаса. Я придаю большое значение непрерывному самообразованию. В наше время учиться приходится всю жизнь. Вы ведь не против непрерывного самообразования, дорогой вы наш?

— Смотря чему учиться, — огрызнулся Цунц. — Расовую теорию некоторые тоже считали наукой.

— О, насколько мне известно, гляциология, трактующая о глетчерах, в этом смысле совершенно безобидна. Льды не имеют национальности.

Цунц демонстративно отвернулся.

Аркадий Яковлевич был несколько нелюдимым, но по-своему толковым и в общем безвредным пожилым дядькой. Единственным неприятным пунктиком у него был еврейский вопрос, в нехорошем интересе к которому он подозревал всех вообще, а Модеста в особенности. При этом непонятно было, шутит он или говорит серьёзно. Эм-Ве-Де предпочитал делать вид, что Цунц шутит. Цунц тоже вроде как делал вид, что шутит, но Саше иногда казалось, что Аркадий Яковлевич если и добавлял в свои реплики юмор, то исключительно для запаха, и было его там примерно как мяса в докторской колбасе.