— Ну, чего развылся тут? — шумлю. — Заткнись!

Дрожит весь, блестит испуганно глазом из-под косм. И хочет рот закрыть, да через губенки стиснутые снова:

— Ыыыы…

— Молчи, мать твою! Задавлю, глиста сопливая!

— Не мо… гу, — икает, — это рефлек-торное…

Ну так бы и съездил по самой гнусавке!

— Еще раз это слово услышу от тебя — не обижайся. Перешибу пополам!

— Не на-до, — всхлипывает, — я не бу-ду.

— С чего воешь-то? С голодухи, что ли?

Головой крутит.

— Ломает, поди, тебя, торчка? Или с недопою блажишь?

Опять не угадал.

— Тьфу ты! — Зло меня берет. — И сытый, и вдетый, и еще недоволен! Живи да радуйся!

Нет, не радуется, только слезы кулаком размазывает.

— Дом у тебя есть? — спрашиваю. — Угол какой-нибудь, шалаш?

Кивает неуверенно.

— Вот и дуй домой!

Опять ревет в три ручья.

— Боюсь! Там — он…

— Что, — говорю, — зелененькие заходить стали? С рожками? Это в нашем деле бывает. Ничего, привыкнешь. Как в следующий раз черти появятся…

— Да какие там черти, Сергей Павлович! — вдруг говорит он. — Ко мне Стылый приходил!

Я и сел.

Сижу, перед глазами бурьян плывет, рожа эта чумазая разъезжается, а в ушах звенит: «Сер-гей Пав-ло-вич…»

— Что с вами?! — Рожа кричит, глаза выпучила.

— Ты меня… как… — И договорить не могу, перехватило дух.

— Вы разве не узнали меня? Миша, помните? Диплом у вас делал! А потом — лаборантом…

Дип-лом… Ла-бо-ран-том… Будто в колодце от стен отдается. Знакомый звон, да не знаю, про что… и вдруг страшно, шепотом, в самое ухо: «Стылый!»

Сразу вспомнилось: вытяжной шкаф в углу, смешанный запах формалина и эссенции, въевшийся в руки, в мебель, в стены лаборатории… Ла-бо-ра-то-ри-и… И человек на стуле передо мной. Бледное, мерцающее в полутьме лицо, будто повисшее над столом отдельно от темного силуэта. Стылый. Мертвые глаза упираются в меня. Черные губы шевелятся беззвучно… Что же он говорил? Что-то страшное и восхитительное… И соблазнительное крайне… Надо же, забыл. А ведь тогда это казалось самым важным на свете.