Она заметила меня, повернулась. «За кого ты молишься, Эли?» — спросил я, не помня себя от страха. «За него, — она положила руку на свой живот. — Это наш пятый…» Да, Эли была четырежды беременна, но ни разу не выносила ребёнка дольше десяти недель. Всё как правило бывало в порядке, пока среди ночи ей вдруг без всякой видимой причины не становилось плохо и не начиналось болезненное кровотечение. После четвёртого выкидыша доктор Леклерк вынес приговор: своих детей у нас не будет никогда. Не прошло и двух лет… Я как мог утешал Эли. Уверял её, что не нужно жертвовать ничьей жизнью, что мне нужны они оба — и она, и ребёнок. Что малыш Джон обязательно обрадуется брату или сестре… Я много чего говорил ей тогда, что растрогало бы любую женщину. Но глаза Эли оставались сухими, и в её взгляде я явственно читал готовность… к чему? К смерти или к жизни?

Роковые два месяца миновали, и, хотя Эли опасалась худшего, всё благополучно и по сей день. Надеюсь, осёдлый и более размеренный образ жизни, что мы ведём сейчас, всё же сказался благоприятным образом. Моя жена больше не изнуряет себя круглосуточной работой, приняв в канцелярию даму-секретаря и перепоручив ей менее важные дела. Больших сражений и дальних путешествий пока не предвидится. Единственное, что внушает нам обоим серьёзное беспокойство — возраст Эли. Ей уже двадцать девять лет. Если в её мире впервые рожать в таком возрасте самое обычное дело, то у нас это связано с серьёзным риском для жизни. Но я надеюсь и верю…

Этот мужичонка — тонконогий, с отвисшим брюшком, с грубыми чертами лица — типичный обитатель лондонских трущоб. Собственно, именно оттуда сэр Чарльз его и извлёк. И Джонатан Адамс служил за это своему господину верой и правдой. Служил, зная, что в любой момент, не угодив милорду, может снова оказаться на дне общества. И там скорее всего его очень быстро уничтожат: отверженные не любят тех, кто хоть чуточку, хоть ненадолго над ними возвысился.