Тем временем мой настоящий отец, Канок, подошел поближе к тому стойлу, где я трудился, и, вытирая вспотевшее лицо, стал наблюдать за мной. Я же, явно рисуясь, протаскивал гребень по шкуре слишком длинными и плавными движениями, чтобы от них была хоть какая-то польза, но отец мне никаких замечаний не делал. А потом, помолчав, сказал вот что:

— У Каддарда был самый сильный дар в нашем роду, да и на всех западных холмах, пожалуй. Самый сильный, какой помнит наша история. Каков наш дар, Оррек?

Я перестал работать, сошел со своей подставки — осторожно, потому что для меня она была очень высокой да еще и стояла лицом к отцу.

Когда он произнес мое имя, я встал и замер, глядя на него: так я делал всегда с тех пор, как себя помню.

— Наш дар — это разрушение связей, — сказал я.

Он кивнул. Он всегда был со мною снисходительно-нежен. У меня никогда не возникало ни малейшего страха, что он может причинить мне хоть какое-то зло. Подчиняться ему хотелось не всегда, однако, подчинившись ему, я всегда испытывал несказанное удовольствие. И наградой мне всегда служила его удовлетворенная улыбка:

— И что это значит?

Я ответил так, как он учил меня:

— Это значит, что мы способны погубить, разрушить, уничтожить любые связи в человеческом теле и в любом предмете.

— Ты видел, как я применяю свой дар?

— Я видел, как ты заставил плошку разлететься на мелкие кусочки.

— А ты видел когда-нибудь, что я могу сделать с живым существом?

— Я видел, как ты посмотрел на иву, и она стала черной и совсем мягкой.

Я надеялся, что на этом он и остановится, но на этот раз он почему-то все продолжал задавать свои вопросы.