Листок помедлила, затем вернула уборщице швабру, за которую та схватилась, как утопающий за соломинку. Затем Листок направилась к дальней двери.
— Нет! — взвизгнула уборщица. — Он увидит пустую кровать! Это пятница, по пятницам здесь все не так!
Листок продолжала идти, но ее ноги внезапно подкосились. Она рухнула на четвереньки. Прежде чем ей удалось подняться, уборщица уже ухватила ее под мышки и потащила обратно к кровати. Листок пыталась сопротивляться, но была еще слишком слаба.
— Делай, как спящие, — выдохнула женщина. — Это твой единственный шанс. Следуй за ними.
— Куда еще следовать? — огрызнулась Листок. Она была в ярости от того, что тело не повиновалось ей как надо.
— Они уходят в бассейн. Только это не бассейн… Мне не положено видеть, только мыть пол перед ее приходом, но я видела через окошко в раздевалке…
— Они потом возвращаются?
— Не знаю, — прошептала женщина. — Не сюда, точно. Раньше было только двадцать в месяц, с самого начала, что я здесь работаю. Тридцать лет назад. Но на этой неделе все помещения заполнены. Она забирает тысячи людей в этот раз.
— Каких людей? Кого? Из больниц?
— Тихо! — выдохнула женщина. Она накинула на Листок одеяло и поспешила назад к швабре, толкая ведро сразу чуть ли не к дальней двери. Яростно вытирая пол, уборщица прошептала через плечо:
— Она идет!
Листок неохотно легла, но повернула голову так, чтобы видеть дверь через полуприкрытые веки. Где-то через минуту снаружи раздались тяжелые шаги, и дверь распахнулась. Внутрь ворвались двое высоких, очень красивых мужчин в темно-серых костюмах и длинных макинтошах. Листок сразу поняла, что это Высшие Жители. Макинтоши за их плечами топорщились — явный знак, что под ними сложены крылья.
За двумя Жителями проследовала прекрасная женщина, которую Листок уже видела в полевом госпитале. Леди Пятница была высокой, а туфельки на кинжально-острых шпильках, украшенные рубинами, делали ее еще выше. Пятницу окутывала золотистая мантия, переливавшаяся в такт шагам, так что вокруг плясали отблески, а шапочка на ее голове была расшита кусочками цветного стекла — или даже маленькими бриллиантами — в которых этот золотой свет преломлялся и усиливался, так что долго смотреть Пятнице в лицо было трудно.