Первым, что я увидела, открыв глаза, было лицо моего папочки. Пелена густых черных волос чуть колышется, как будто в глубине неё течет какая-то своя, неизвестная внешнему миру жизнь. Из буйной, но незатейливой причёски выбивается только кривой, хищно загнутый к низу широкий похожий на клюв мясистый нос. А над ним, мерцая среди спутанных прядей, виднелись темные глаза; солнце отбрасывало на них багряные отблески, создавая иллюзию какого-то демонического огня.

— Опять ты в своей маске, — слова сорвались с губ раньше, чем я успела подумать. — Скоро уже и забуду, как ты без нее-то выглядишь.

Папа виновато шмыгнул носом, издав звук, больше приличествующий клацанью ружейного затвора, и снял свои темные очки. Затем немного подумал и попробовал расчесать пальцами свои свисающие со лба вниз настоящим водопадом лохмы. В косматую бороду, придающую незанавешенной волосами части лица схожесть с клубком шерсти, лезть не стал. За шестьдесят четыре года своей жизни родитель уже усвоил, что без слесарных инструментов, ну или на худой конец очень прочного гребня, пытаться спорить с наглой растительностью бесполезно. Особой привлекательности, впрочем, ему это не прибавило. Гномы, они вообще как-то не слишком гламурны, причём все, поголовно. И то, что у отца крови подгорного народа в жилах течет только половина, особой роли не играет. Пошел-то он в папу, известного и удачливого золотодобытчика, сколотившего на прииске, существовавшем в наших краях лет семьдесят назад, весьма немаленькое состояние, а не в маму, умную и расчетливую трактирщицу, которая как-то пообещала своему наиболее регулярному клиенту скидку на пиво, если он на ней женится.

Не знаю уж, шутила ли бабушка в тот момент или нет, но дедушка оценил ее стати, весьма выдающиеся, если верить прижизненным портретам. Вспомнил, что стоящая перед ним женщина является единственным источником излюбленного пенного напитка, столь милого детям камня на две недели пути в любую сторону и тут же сделал ей предложение руки и сердца.