Чего уж он там делает, не признается, но выходит оттуда редко, а вот копии с разных древних фолиантов ему туда курьеры привозят часто. И каждый из них стоит столько, что кому-нибудь победнее потраченной на редкую книгу суммы хватило бы лет на пять обеспеченной жизни. А ведь и правда, чего это я? Обычно такие долгие приступы раздумий и воспоминаний мне не свойственны. Всегда предпочитала действие. Но в теле какая-то слабость и мысли путаются… Неужели напилась? Папа меня прибьет. Ну, выпорет точно, не посмотрит, что девятнадцать лет скоро. Если бы не его человеческая половина, то он мог бы в музее экспонатом работать. Единственный в мире гном, который запрещает своему потомству пить все что крепче воды.

За крохотную рюмку вина, выпитую на выпускном вечере в школе, устроил трехчасовую головомойку, лишил карманных денег два месяца и еще полгода дулся, нехорошо косился и даже обнюхивал в профилактических целях.

— Все нормально, — попытка приподняться провалилась, потолок спальни нашего особняка, (теперь хотя бы понятно, где я), завертелся перед глазами. Руки, ноги, шея, а особенно почему-то пальцы вдруг вспомнили о своем существовании и заныли все разом, а зубы вдруг застучали друг об друга, едва не прикусив мгновенно язык, которой вдруг начал упорно сигнализировать, что его засунули в песок, причем весьма сильно нагретый. — Ооой, как то мне нехорошооо… все ломит… и во рту такая сухость…

У отца, чье лицо все еще висело надо мной, всем своим видом выражая тревогу и заботу, волосы дыбом встали. Не вру. Его густая черная грива, в которой удар сабли завязнет, отчетливо зашевелилась, а от лица, прокопченного солнцем, ветром, жаром горна и пламенем алхимических горелок отхлынула, как показалось, вся кровь.

— Пей! — в губы мне больно ткнулось горлышко какой-то фляжки. — Пей! Пей, дочка, пей! Ради всего святого, не сплевывай, пей!