Но все же одной грани Ульрика не переступала — она никогда не позволяла 'пище' притрагиваться к своему нагому телу. Стоило заигравшемуся мужчине в шутку или намерено засунуть руку ей за корсаж — как его настигал поцелуй смерти, за это она убивала, даже если не была голодна.

Ульрика иногда бывала в деревне и в часы мирной послеобеденной сытости, когда глаза ее утрачивали красноватый отлив, незаметный при свете свечей. Она питала слабость к мускусу и регулярно посещала торговца, снабжавшего ее этим товаром; взамен вампирша не трогала его и его семью.

Эйдан схватился за голову, сжал ее так, будто силился расколоть, разломить на части. Животный крик боли вырвался из его горла, и он ничком рухнул на траву рядом с Ульрикой. Она была в том же белом платье, в тех же серых кожаных ботинках, от нее так же пахло мускусом, те же ржавые пятна расплылись по истершейся от частых стирок ткани — но только у крови был другой запах, ее запах! Это не была кровь человека, это была кровь охотника, безжалостно убитого другим охотником. Ульрика не успела дойти до деревни — ее остановили три стрелы. Сразу три, будто одной было мало! Две в спину и одна в сердце, которое навсегда замолкло.

Ложь, что сердце вампира не может биться! Да, для простого смертного биение его едва различимо, но сердце истинного вампира, а не ожившего мертвеца, которому не спится в могиле, трепещет. Всего десяток ударов в минуту, но с какой надеждой иногда ждешь этих ударов! Как ждал их Эйдан, склонившись над безжизненным телом, но сердце Ульрики молчало.

Люди хотя бы могут поднести к губам друга зеркало — у него не было и этого. Было только отчаянье, тупое беспросветное отчаянье, которое вампир не мог выразить словами.

Когда он нашел ее, кожа Ульрики уже заиндевала, покрылась трупными пятнами — яд быстро расползался по телу. Возлюбленная лежала на боку, скрючившись, вытянув одну руку вперед. По-прежнему прекрасная, по-прежнему восхищавшая блеском своих волос — и отпугивавшая оскалом смерти, поцеловавшей ее побелевшие губы.