Внутри у меня все сжалось от странного чувства, похожего на сожаление.

— И просидели мы тут с тобой, только ты и я, целых пять месяцев, так? Я Вега Хокусай, кем мне еще быть. Планетолог.

Мокс сцепил руки за спиной — будто нарочно, чтобы не тронуть меня. Что-то новенькое; в наших отношениях обычно не случалось пылких, страстных объятий.

— И кадет Поуэса, — заключил он.

Я ведь знала, что однажды это произойдет.

— Все мы где-то учились. Это все в прошлом.

— Стала бы тебя столица разыскивать.

— Пусть катятся к черту. Неужели я такое сказала?

И мой братец тоже пусть катится. Все его рук дело.

Кадет Поуэса. Выпуск стоил дорого. Нужна была смерть. Настоящая, необратимая. Не то странное полумертвое состояние, в которое наставники погружали нас напоследок. Один кадет должен убить другого. Тайно. Привести в действие план, скрупулезно проработанный и тщательно составленный за годы обучения.

Вот такие экзаменационные дебаты в Поуэсе. Один выпускник — одна смерть.

В следующий раз, когда Мокс одарил меня этим своим непонятным взглядом, я как раз работала с белковыми цепочками из глубинных образцов. Мы хорошо изучили генную структуру, присущую жизни Мира Хатчинсона, хотя никак не удавалось воссоздать модель отдельно взятой формы, основываясь просто на результатах сканирования, как мы это делали, скажем, с земным генетическим материалом. Не было в нашем распоряжении веков исследовательского опыта и накопленных знаний. По-прежнему оставалось маленьким чудом то, как цепко первичная генетическая модель удерживалась в планетарных экосистемах, обеспечивая расселение панспермитов.

В любом случае, что бы я ни обнаружила сейчас, оно заслуживало пристального внимания — ничего подобного в наших записях наблюдений и базах данных не встречалось.

— Вега? — Голос Мокса был низким и напряженным.

— Ммм?