Теперь я мог более детально рассмотреть яхту, острую как штык стеньгу которой чуть не сшиб брюхом мой несчастный самолет. Я разглядел название, составленное из потускневших медных букв, – «Галс», потрепанный и закопченный флаг на корме, два пустых шезлонга на кормовой палубе под тентом и желтое полотенце, висящее на леере. Ни пассажиров, ни кого-либо из экипажа не было видно. Возможно, люди прятались от полуденного солнца в кают-компании. Я негромко крикнул и, превозмогая усталость, поплыл дальше, глядя на алый спасательный круг, как голодная собака смотрит на колечко колбасы.
Последние метры потребовали от меня немалых усилий. Я боялся, что яхта вдруг запустит мотор и уплывет в морские просторы, так и не заметив меня, и потому я выкладывался, как на финише олимпийской дистанции. С кормы свисала никелированная лесенка. Я схватился за перила обеими руками и некоторое время висел на них, как квелая рыба на кукане.
На палубе по-прежнему не было заметно никаких признаков жизни, никого не привлекло мое хриплое и тяжелое дыхание. И даже когда я громко чихнул, никто не проявил ко мне сочувствия и не пожелал здоровья.
Впрочем, этому не стоило удивляться. Я хорошо понимал настроение команды. Как-то мы с Ириной взяли в аренду яхту, ушли на ней далеко в море, убрали паруса и стали тихо дрейфовать, и нашим суденышком играли веселые волны, и кружили над нами чайки, и щедрое солнце поливало нас своим нежным теплом, и мы были одни в этом блаженном мире, словно Адам и Ева. Естественно, что большую часть времени мы пребывали в полусонном состоянии, млея в шезлонгах. Вполне возможно, что люди, к которым я собирался обратиться за помощью, пребывали сейчас в состоянии эйфории, ничего не слышали, кроме плеска волн, и не видели, кроме лазурного неба. Я был вынужден испортить им отдых.