В последнее время даже Геринг опасается обращаться ко мне иначе, как «мой фюрер» или «сир». Поражаюсь, как вообще у вас хватило смелости припереться сюда! Вы ведь теперь в моих руках, а, доктор? — он хихикнул, отчего его смешные усики вздернулись. — Одно мое слово, и вас тут же расстреляют… Или в концлагерь могу упечь. Знаете, я ведь построил несколько концлагерей. Да-да, я учел прошлые ошибки, допущенные свиньей Гиммлером. Вот посидите там недельку-другую — глядишь, и раскаетесь в своем непочтительном отношении к Адольфу Бонапарту… Или нет! Придумал! — театральным жестом он хлопнул себя по лбу, пересеченному слипшейся прядью волос. — Сначала я отдам вас парням из гестапо. А концлагерь потом.

Он не выглядел страшным. Он был просто противным, настолько, что я не сдержался.

— Вам не наскучило кривляться, Бонапарт? Что вы несете, когда сами прекрасно знаете: ничего вы с нами не сделаете.

Адольф ошалело уставился на меня, будто только теперь заметил.

— О-ба! А это еще кто такой?

— Мой новый ассистент, доктор Стоев. Прошу любить и жаловать. А вообще-то, Адольф, молодой человек ведь прав. Давайте поскорее перейдем к делу и поговорим, как взрослые люди.

— Ладно уж, — обиженно пробормотал Бонапарт. — Шучу я. Не от хорошей же жизни! Эх, да если бы я знал, сколько неприятностей свалится на меня! Готы вот ни черта не смыслят в дисциплине, разбил в пух и прах англичан, а они успели улизнуть на кораблях, а для штурма Англии я еще не готов… Доннерветтер, доктор, в этом мире все не так, все наоборот! Возьмите, к примеру, Сталинград, — император неопределенно махнул куда-то в сторону от холма. — Уже три дня его атакую, а он не сдается, гад! Я официально заявляю протест и настаиваю на санкциях против Сталинграда.

— Э-ге, — усмехнулся Глассерман. — Сами заварили кашу, а теперь пытаетесь свалить с больной головы на здоровую. Ха, Сталинград! Так вы еще под Ватерлоо вздумаете драться!