Он надавил кнопку, и на большом экране появилась просторная, обставленная с чрезмерной роскошью комната. Только мягкая обивка стен указывала на то, что обитатель ее — душевнобольной.

— Вот он. — Глассерман ткнул пальцем в экран, где я увидел низкорослого толстячка, вытянувшегося на кровати со шлемом суггескопа на голове. — Генерал Роджер Хилл. Впрочем, сам он предпочитает именовать себя Адольфом Бонапартом. Клинический случай. Повредился в уме три года назад, когда объявили всеобщую мобилизацию. Такие как он лечению не подлежат. Бессмысленно.

— И вы еще позволяете ему развивать свою манию с помощью новых технологий! Дюнкерк, Сталинград… Это же отвратительно, доктор!

Глассерман усмехнулся.

— Отвратительно, согласен. Это ничего, мой мальчик, я уже притерпелся, привыкнешь и ты. Не спеши, ты еще не заглядывал в головы других пациентов. В нашей клинике содержатся только безнадежные, те, у которых есть лишь два варианта выбора: или тотальная перекройка сознания, или наши методы лечения. Конечно, в их мозгах очень много грязи, а нам с вами приходится, в меру наших сил, вычищать ее. При этом невозможно самим не запачкаться — такая работа, друг мой. Чистоплюям в нашей профессии делать нечего. — Он помолчал и уже мягче добавил: — Ты напрасно подумал, что я собираюсь позволить Хиллу утонуть в мире своих видений. Все, что ты видел сегодня — лишь подготовка к шоковой терапии. Завтра сам увидишь.

…Что-то переменилось, я почувствовал это сразу же, как только смог различать предметы. Мы стояли на вершине все того же холма, возле императорского бункера, но равнина внизу выглядела иначе. Все ее пространство — еще вчера абсолютно голое — насколько хватало глаз усыпалось тысячами и тысячами маленьких рощиц, между которыми сновали люди, бабахали орудия, а в дымном небе все так же завывали пикирующие бомбардировщики.