Несколько уязвленный полным отсутствием интереса к своей персоне, я заключил, что старик, скорее всего, пользуется особым правом распоряжаться этой комнатой по собственному усмотрению. Закончив завтрак, я молча уселся на скамью напротив незнакомца, чтобы выкурить трубку перед тем, как снова тронуться в путь.

Через распахнутое окно в комнату вливался аромат цветущих яблонь. Сад нежился в солнечных лучах, и ветви лениво шевелились от дуновений легкого ветерка. Трава под деревьями пестрела желтыми и белыми маргаритками, благоухание алых роз, взбиравшихся по стене к окну, мешалось с мягким дыханием моря.

Все здесь манило предаться блаженной лени — с утра до вечера валяться на траве и мечтать, наблюдая за сонными бабочками и слушая пение птиц, которыми, казалось, был усеян небосвод. Я уже мысленно спрашивал себя, не задержаться ли в этих краях и насладиться покоем, вместо того чтобы карабкаться по каменистым тропам, как вдруг незнакомец повернулся ко мне и нарушил молчание.

В его голосе слышалась мечтательная нотка, созвучная всему, что нас окружало, но мне показалось, будто он доносится издалека, оттуда, где тени ветвей ткут бесконечный узор на садовой ограде. К тому же в его речи не было и следа неотесанности, и, рассмотрев как следует благородное лицо, я с изумлением отметил, что глубокий мягкий взгляд гораздо больше соответствует тембру его голоса, чем грубой одежде и манерам деревенского жителя. Ласковые волны этого проникновенного голоса странным эхом отдавались в моей душе. Если мне не изменяет память, старик спросил:

— Вы чужой в здешних местах?

Или:

— Вам незнакома эта местность?

В его речи отсутствовало обращение «сэр», равно как и другие выражения почтительности, которыми настоящий деревенский житель неизменно награждает горожанина, но в ней сквозили мягкость и истинное расположение, которые согревают сердце куда больше, чем внешние проявления вежливости.