Котомка оттягивала Аннайн плечо. По пути к селению она подобрала среднего размера булыжник, которому предстояло стать Темным Камнем.

В одном из домов Ирзилук спешно резал новые столбы. Эта работа была проще, на каждом шесте – только по одному знаку. Девять столбов встанут по внешнему кругу, у вершины каждого – молодой месяц. Четыре – опишут квадрат внутри. Луна, встающая меж двух скал; дерево, осеняющее ветвями высокие травы; корова, кормящая крохотного волчонка; женщина, распростершая руки. То не был свят узор, где драгоценна и выверена должна быть каждая черта – хватало узнаваемого рисунка. Аннайн знала, что в спешке нарезанное будет похоже на детские каракули, и что это не станет поношением Матери Иртенайн. И не в столбах, не в камне было дело и смысл. Главное должны были сделать молодые жены селения, и ведка сварила настой из трав, придающий выносливость.

Заклятие, которое споют на ладинах, знала каждая достигшая возраста.

Четырем родам,

молодым росткам,

золотым огням…

Солнце опускалось, и посреди поля, вытаптывая незрелый хлеб, вели хоровод. Глухо шуршали деревянные бусы, хомутами опутавшие загорелые крепкие шеи; босые ноги ударяли по легшим наземь, но еще жестким, колким, упрямым стеблям. Медленно опускалось солнце, и так же медленно тянулась песня, - расколотая мгновенными вздохами, разорванная на тысячу небывалых слогов.

“Че-е-ты… аи ох че-е… А! э-э… аи че-эты-ырё-ом… ох да четыре-ем…”

Аннайн, обняв колени, сидела на вершине холма. Вершину, вроде бы, не просто было найти на едва заметном возвышении, но сюда, на это место, с восходом Луны ляжет Темен Камень, и по всей округе не станет горы выше. Ведка разомкнула зубы, но губ не раскрывала, и тихая, засасывающая, бесконечно повторяющаяся мелодия трепетала у нее позади лба и переносицы. Женщины, переступая посолонь, неслаженно мотали головами. Косы их, растрепанные и пыльные, стали похожи на мочало, по ступням у многих бежали ручейки крови.