Нет, думаю, ни женой, ни заначкой тут и не пахнет. Такая же пьянь подзаборная, как и я, даже еще горше. Штаны вон обремканы по самую задницу, ноги голые торчат. Да и сверху намотано что-то, больше из дыр, чем из тряпья. Такого-то доходягу даже я могу шугануть! – Ну, чего развылся тут? – шумлю. – Заткнись! Дрожит весь, блестит испуганно глазом из-под косм. И хочет рот закрыть, да через губенки стиснутые снова: – Ыыыы… – Молчи, мать твою! Задавлю, глиста сопливая! – Не мо… гу, – икает, – это рефлек-торное… Ну так бы и съездил по самой гнусавке! – Еще раз это слово услышу от тебя – не обижайся. Перешибу пополам! – Не на-до, – всхлипывает, – я не бу-ду. – С чего воешь-то? С голодухи, что ли? Головой крутит. – Ломает, поди, тебя, торчка? Или с недопою блажишь? Опять не угадал. – Тьфу ты! – Зло меня берет. – И сытый, и вдетый, и еще недоволен! Живи да радуйся! Нет, не радуется, только слезы кулаком размазывает. – Дом у тебя есть? – спрашиваю. – Угол какой-нибудь, шалаш? Кивает неуверенно. – Вот и дуй домой! Опять ревет в три ручья. – Боюсь! Там – он… – Что, – говорю, – зелененькие заходить стали? С рожками? Это в нашем деле бывает. Ничего, привыкнешь. Как в следующий раз черти появятся… – Да какие там черти, Сергей Павлович! – вдруг говорит он. – Ко мне Стылый приходил! Я и сел. Сижу, перед глазами бурьян плывет, рожа эта чумазая разъезжается, а в ушах звенит: "Сер-гей Пав-ло-вич…" – Что с вами?! – Рожа кричит, глаза выпучила. – Ты меня… как… – И договорить не могу, перехватило дух. – Вы разве не узнали меня? Миша, помните? Диплом у вас делал! А потом – лаборантом… Дип-лом… Ла-бо-ран-том… Будто в колодце от стен отдается. Знакомый звон, да не знаю, про что… и вдруг страшно, шепотом, в самое ухо: "Стылый!" Сразу вспомнилось: вытяжной шкаф в углу, смешанный запах формалина и эссенции, въевшийся в руки, в мебель, в стены лаборатории… Ла-бо-ра-то-ри-и… И человек на стуле передо мной. Бледное, мерцающее в полутьме лицо, будто повисшее над столом отдельно от темного силуэта.