Говард."

...Это было в декабре; в бодрящем вечернем воздухе раздавались песни, смех, хруст снега под ногами бегущих и пыхтение трактора, который тащил за собой сани с сеном. Звезды сияли совсем близко - черные деревья касались их своими верхушками. На холмах лежал снег, чистый и сверкающий в звездном свете; вдали чернела опушка леса. Все разместились в сене на санях, а Марианна ехала на тракторе с Говардом; трактор бросало из стороны в сторону и дергало, а его фары освещали изрытую ухабами сельскую дорогу...

Говард обнимал ее, и их морозные выдохи смешивались при каждом поцелуе. "Я люблю тебя, Марианна", - сказал Говард. Она видела, как эти слова вылетали из его рта серебристыми облачками и уплывали прочь, в темноту. И вдруг она увидела, как в воздухе перед ней повисли, едва различимые, ее собственные слова, и тут же с изумлением услышала их: "И я люблю тебя, Гови. И я тебя люблю..."

Марианна услышала тикающий звук. Она не могла вспомнить, долго ли она так сидела и плакала. Наверное долго, подумала Марианна, даже руки и ноги затекли. Звук шел от окна ее спальни; она сразу вспомнила, как вместе с другими детьми приспосабливала булавки на веревках к окнам, и эти булавки скреблись об оконные стекла в домах стариков, которые сидели в одиночестве в канун Дня всех святых...

Она включила настольную лампу сразу, как пришла домой, и теперь свет лампы весело разливался по ковру в столовой. Но у стен, за границей освещенного круга, лежали тени; они сгущались в дверном проеме, за которым была спальня. Марианна встала и прислушалась к звуку. Чем дольше она слушала, тем больше ее охватывало сомнение в том, что это была проделка соседских детей: тиканье было слишком равномерным - это явно не булавка на веревочке. Несколько отрывистых звуков, потом - пауза, потом все начиналось снова. Кроме того, окно спальни было на шестом этаже, и рядом не было даже пожарной лестницы.