И стали притихшие мужики чесать в затылках и под бородами, недоуменно судача:

- Слышь-ка, кум, а не сон ли дурной привиделся...

В ответ на немые простодушные взгляды новоявленный консул, Иван Дураков смилостивился:

- Ныне, мужички, мне дураком не резон жить, имить мать. Ес-лив за просто так можно назначиться вашим начальником. Зимовать по хлевам и пёсьим будкам, будя! Поиграл дурня, значит и будя. И горбухой ржаного, и крынкой молока таперича не отделаться от моей полномочной особы. Хватит, мироеды! Попили моей дурной кровушки, и будя. Таперича мой черед. А потому как по знтой вот бумажке! И чтоб самогонка в моем кабинете завсегда первачом пахла! Имить мать.

И с распрямленной домотканиной спиною, точно всунутой в коммунарский кожаный революционный реглан, зашагал, выбивая сельскую мирную пыль твердыми толстыми каблуками.

Зашагал по привычке в свой старый обжитый кабинет, - в просторную собачью конуру.

А между тем, цепной пес Муромец возьми и не признай ног продовольственного комиссара, обутых по мандату в лаковое загляденье. Муромец безо всяких мандатов и проволочек вернул назад свой изрядно цепной характер вместе с волчьей мертвой хваткой.

Прибежал хозяин цепной псины и лицезрит жуткую и устрашимую картину: лежит недвижимо общественный Ванька-дурак в пыльных, сплошь забрызганных кровавым, лопухах. А из будки собачий скулеж вперемежку с воем...

Потом на селе заседал полевой суд. Скорый, правый, революционный. Все население зажиточного русского села вывели за околицу. И больше их никто не видел и не слышал.

Муромец вскорости окончательно лишился разумности, выл три дня и три ночи, после чего околел окончательно.

Могилка Ваньки-дурака через свое время неровно осела. Деревянный, на скорую руку, постаментик с березовой звездою завалился, угруз.