- А я думаю, что мы правильно разделились на группы, - немногословно отметил Скориков.

- Согласен, что храбрость приходит в бою, - сказал я.

- В каждом бою, ребята, есть главная минута, когда никто еще не знает исхода и можно все изменить, - начал капитан, и взгляд его был тверд и весел. - Вот тогда надо не жалеть ни сил, ни жизни. Просто. Много раз об этом, кажется, говорили, а понятно не до конца. Нужно увидеть именно эту минуту, почувствовать ее, отыскать ее в горячем этом вихре событий, понимаете? Вот мы атаковали с вами школу. Допустим, промедлили бы. Немцы поняли бы, что силы наши на исходе, что они смогут удержать деревню, и тогда... Тогда они не отдали бы заложников. Они не отступили бы, не сбежали; не замедлило бы подойти к ним и подкрепление. Те люди погибли бы. И мы, отстреливаясь, отходили бы в чистое поле. А если бы мы подошли к школе слишком рано, тогда пришлось бы еще труднее: туда стянулись бы сразу большие силы, и мы тоже ничего бы не смогли сделать, ясно? В этом равном бою была только одна минута, когда нам нужно было атаковать. Одна-единственная, запомните это на будущее. Слушайте музыку боя, его дыхание - и не ошибайтесь.

- Глеб Николаевич, - раздался голос Кузнечика, - как могло получиться, что фрицев пустили чуть не до Москвы?

- Не знаю, - серьезно ответил капитан. - Не разобрался я еще в этом.

- А летом опять они будут наступать?

- Остановят их. Пробудилось сердце нашей земли, брат. Ранили они его.

- А где оно, это сердце? - спросил Лёнчик, и ответ капитана будил во мне предчувствие победы.

- Оно большое, сердце земли. На севере, где озера, как небо, просторны, а люди высоки и светловолосы, - там сердце земли нашей. И на юге, где ветры бегут от края степи до самого моря, - там сердце это бьется в каждой груди человечьей.

- Почему мы к мосту не идем, Глеб Николаевич? - допытывался Кузнечик. - Все ждем... Ясно ведь, где охрана стоит и пулеметные гнезда. Разве сил у нас мало?