Поэтому фруктовое ассорти я доедал с едва заметной улыбкой на лице, думая только об одном, как бы мне подать сигнал «Синей птице». После обеда мне предстояла встреча с отцом Олимпием, уже третьим православным священником. Между прочим бывшим космолётчиком, хотя и не пилотом, как я, который понимал меня лучше других. Покончив с обедом, я быстро умылся, привёл себя в благостный вид и сел перед столом сложив руки. Однако, когда экран загорелся, я увидел на нём не отца Олимпия, а командующего плутонианской базой грузопассажирских перевозок военного космофлота Дика Брауна собственной персоной, закончившего академию на год раньше меня и Гарика, но сошедшего со струны за двадцать три года до того позорного судилища, которое он нам устроил и потому, наклонившись вперёд, злобно прорычал:

- А ты какого хрена сюда припёрся, ублюдок? Пошел вон отсюда, мерзавец! Три секунды и чтобы духа твоего не было.

Дик сурово зыркнул на меня и рявкнул в ответ:

- Сам заткнись, засранец! Сиди молча и слушай, что я тебе скажу, недоумок чёртов! Если я здесь, значит у меня имеются для этого серьёзные причины. Что, обдумываешь план побега, Мотя? Ни хрена у тебя из этого не выйдет, понял? Всё на что ты можешь рассчитывать, это погибнуть здесь геройски и с очень большим грохотом, который услышат на всей планете.

Я быстро взял себя в руки, то есть сложил их у себя на груди, уставился в потолок и принялся насвистывать древнюю песенку советских лётчиков то, что первым делом мы сломаем самолёты, ну, а девушкам, а девушкам потом. Её мы однажды спели всем своим отрядом на строевом смотре. Ржала вся академия, включая даже начальство. В ней было очень много солёных куплетов, но пелось не про самолёты, а про гравилёты. Двенадцать лет назад мы всей командой побывали в академии на строевом смотре и отряд первокурсников пропел её очень красиво и слаженно, чётко печатая шаг по плацу. Мы с Гариком, автором текста, даже прослезились. Дик порычал ещё немного и сказал: