Нам нужно было доставить их на Креолию, одну из старых, уже прекрасно развитых колоний. В основном все они были молодыми людьми, выходцами из этого мира, получившими на Земле образование и теперь возвращавшиеся домой. Вместе с ними на Креолию летел и её посол. Он один ещё не был помещён в камеру анабиоза, так как обязательно хотел поговорить со мной. Я хорошо знал этого парня, практически моего ровесника. Мы встречались с ним восемь раз и теперь Сергей Вересков, как он сам мне об этом сказал, летел домой, чтобы больше никуда в жизни не летать и спокойно помереть на своей вилле и быть похороненным в семейном склепе, стоящем в саду, в котором ещё не лежал никто из всего его большого семейства.

Мы общались с ним целых полторы недели, пока я гонял молодняк, устраивая им на борту «Карфагена» одну нештатную ситуацию за другой и помогая выпутаться из любой передряги, а их в большом космосе случается немало, но самая неприятна это гравитационный шторм. После этого командиры сосунков стали тянуть жребий и когда стало ясно, кому предстоит вылететь с Платона, добраться до двадцать седьмой стартовой тарелки и стартовать с неё, проложив в космосе гравитационную струну к звёздной системе Ауры, мы с Серёгой расстались. Он залёг в пассажирскую камеру, а я со своими друзьями в служебные камеры анабиоза. Спать нам предстояло ровно три года, а поскольку я всё же не любитель бултыхаться специальной жидкости просто так, то надел, как и все остальные парни и девчонки нашей команды, себе на голову шлем гипнопеда и на этот раз решил посвятить весь полёт изучению истории Земли начиная с дрёвнейших времён. Курс как раз был шестилетним. За полгода до окончания полёта нас пробудили ото сна, двое суток ушло на то, чтобы мы пришли в себя и перестали зевать, после чего я взял управление «Карфагеном» в свои руки.

На этом корабле я летел впервые, но все они по сути дела одинаковые и представляют из себя стальную трубу длиной в три с половиной километра и внутренним диаметром в триста метров.