Чуть дальше дралась еще одна необычная парочка. Представительный господин, в смокинге, то и дело подтягивал брюки, ибо дрался он подобно заядлому каратисту. Его противник — жизнерадостный китайчонок, в огромном жестком фартуке, — визжал беспрерывно и выделывал ногами черт те что. Насколько успел увидеть Лехин, пацан пока не получил от представительного господина ни одного тумака, в то время как последний постоянно дергался и охал.

Сразу за ними дрались на шпагах. Приглядевшись, Лехин заморгал — не поверил вытаращенным от напряжения глазам. Потрясение вызвали уже не декоративно одетые драчуны, а пространство за ними, в бесконечности которого терялись бесконечные же пары дуэлянтов.

Всего рассмотреть не удалось.

Какая-то раздрюченная фигура налетела на Лехина с распростертыми объятиями, проскочила сквозь него, обдав странным холодком, и размазалась по невидимой двери. Лехин ужаснулся: по твердому фигура съехала, точно яйцо, со всего маху шмякнутое о стенку. Но, отлежавшись, из неопределённой яичницы на полу фигура восстала бодро. Руки-ноги на месте, внутри контура лица повыскакивали рот, нос, глаза. Глаза поворочались немного, словно отжимая нужную площадь (место обитания — плывя в длительном ступоре, объяснил себе Лехин), — и вдруг замерли, вперившись в Лехина. Тот самый доходяга оказался, в драной хламиде. Его рот собрался в вопросительно сморщенный бублик, глаза тоже округлились. Лехин не успел ни подумать, ни сказать чего… Доходяга подхватил полы хламиды и ринулся от него с воплем:

— Батюшки-светы! Человек!