Есть, однако, нечто мне дорогое, в чем память мне не изменяет. Это облик Лигейи. Ростом она была высока, несколько тонка, а в последние дни свои даже истощена. Напрасно пытался бы я живописать величие, скромную непринужденность ее осанки или непостижимую легкость и упругость ее поступи. Она появлялась и исчезала, словно тень. О ее приходе в мой укромный кабинет я узнавал только по милой музыке ее тихого, нежного голоса, когда она опускала мраморные персты на мое плечо. Вовек ни одна дева не сравнилась бы с нею красотою лица. Его озаряла лучезарность грез, порожденных опиумом, воздушное и возвышающее видение, своею безумной божественностью превосходящее фантазии, что осеняло дремлющие души дщерей Делоса. И все же черты ее не имели той правильности, которою классические усилия язычников приучили нас безрассудно восхищаться. "Нет утонченной красоты, справедливо подмечает Бэкон, лорд Верулам, говоря обо всех формах и genera [Родах (лат.)] прекрасного, - без некой необычности в пропорциях". Все же, хоть я и видел, что черты Лигейи лишены были классической правильности, хоть и понимал, что красота ее была воистину "утонченная" и чувствовал, что в ней заключается некая "необычность", но тщетно пытался я найти эту неправильность и определить, что же, по-моему, в ней "странно". Я взирал на очертания высокого бледного лба - он был безукоризнен - о, сколь же холодно это слово, ежели говоришь о столь божественном величии! - цветом соперничал с чистейшей слоновой костью, широкий и властно покойный, мягко выпуклый выше висков; а там - черные, как вороново крыло, роскошно густые, в ярких бликах, естественно вьющиеся кудри, заставлявшие вспомнить гомеровский эпитет "гиацинтовые"! Я смотрел на тонкие линии носа - только на изящных древнееврейских медальонах видывал я подобное совершенство. Та же роскошная гладкость, та же едва заметная горбинка, тот же плавный вырез ноздрей говорящий о пылкой душе.