Но особенно удивляться мне было некогда. Он к берегу подплыл, а вылезти не может, скользко. Я бегом туда, даю ему руку, хватаю в охапку — тяжесть на Европе как на Луне — и к вездеходу. Втаскиваю в кабину, закрываюсь, даю наддув — и снимаю шлемы. И с себя и с него. Дышит. И глаза открывает. Большие такие, темные, выразительные. Вообще внешность запоминающаяся — длинные волосы, угольно-черные, орлиный нос, скулы выпирают. Вылитый индейский вождь. Тем не менее самый обычный человек. Но незнакомый. И я точно знаю: кроме Кости, никого сейчас под водой нет. Ни в Хрустальном, ни в прочих местах. Тем более в таком снаряжении… Но я не успел задать вопрос первым.
«Гренландия? — жизнерадостно осведомился он, увидав сияние льдов за прозрачным фонарем вездехода. Но тут же, заметив выражение моего лица, на миг призадумался и сказал: — Впрочем, нет, сейчас август. Неужели Антарктида?»
И лицо его еще больше засветилось радостью.
«Нет, Европа», — ответил я, даже не подумав о двусмысленности такого ответа.
«Европа? — переспросил он. — Шпицберген? Земля Франца-Иосифа?»
«Нет, — объяснил я. — Европа, спутник Юпитера».
Минуту он смотрел на меня непонимающе. Потом обрадовался еще больше, даже засмеялся. Смех очень шел к его романтической внешности.
«Не может быть! Я же зарядил лидер-баллон на Толстом мысе! И ветра совсем не было!»
Настал мой черед не понимать. И это наше взаимонепонимание длилось до тех пор, пока он не выложил все.