В записке говорилось, что ей сегодня придется допоздна работать в магазине, может быть даже всю ночь - раскладка товара. Фаррелл долго слушал Телеманна, разбавляя его Джанго Рейнхардтом, потом присел с "Золотой Цепью" на стул у окна. Луна сияла над ним, яркая, тоненькая и острая, будто крышка, вырезанная из консервной банки, Фаррелл задремывал и просыпался, а она, казалось, стояла на месте.

Несколько раз за ночь звонила Лилина мать, что его подивило. Лила все еще забирала почту и узнавала о звонках к ней по своему прежнему адресу, - две делившие с ней квартиру подружки прикрывали ее, когда возникала необходимость, но Фаррелл питал абсолютную уверенность в том, что мать Лилы знает, где и с кем она живет. Фаррелл был большим специалистом по матерям. При каждом звонке миссис Браун называла его по-имени - Джо - и это тоже повергало Фаррелла в изумление, поскольку он знал, что она его ненавидит. Подозревает, наверное, что у нас с ней есть общая тайна? Ах, бедная Лила.

Когда телефонный звонок разбудил его в последний раз, было еще темно, но свет дорожных огней уже не обрамлялся туманными кольцами, и машины по-иному звучали на прогревающейся мостовой.

На улице мужской голос отчетливо произнес:

- Я бы его пристрелил. Пристрелил бы и все.

Прежде чем снять трубку, Фаррелл отсчитал десять звонков.

- Позовите Лилу, - сказала миссис Браун.

- Ее нет.

Что будет, если солнце застанет ее на улице, что если она обратится в себя прямо под носом полицейского или водителя автобуса, или парочки монахинь, поспешающих к ранней мессе?

- Лилы нет, миссис Браун.

- У меня имеются основания полагать, что это неправда, раздраженный, упругий голос лишился всяких потуг на дружелюбие. - Мне нужно поговорить с Лилой.