От кофе и завтрака она отказалась, но присела в халате к столу и начала жадно глотать молоко. Фаррелл еще ни разу не видел, чтобы она пила молоко. Лицо у нее было пепельнобледное, глаза покраснели. Вид после разговора с матерью стал такой, словно она провела с этой женщиной десять раундов. Фаррелл спросил:

- Давно это с тобой?

- Девять лет, - ответила Лила. - Со времени созревания. В первый день - судороги, на второй - вот эта история. Мое причащение к женственности.

Она фыркнула, расплескав молоко.

- Дай еще, - сказала она. - Никак не избавлюсь от этого привкуса.

- А кто об этом знает? - спросил он. - Пэт и Джанет?

Так звали девушек, с которыми она делила квартиру.

- О Господи, конечно, нет. Я ничего им не говорила. Берника, разумеется, знает и доктор Шехтман - мой аналитик. И еще ты. Больше никто.

Фаррелл молча ждал. Врать она не умела и если врала, то сразу становилось ясным, в чем состоит настоящая правда.

- Ну, был еще Микки, - сказала она. - Парень, о котором я тебе рассказывала в нашу первую ночь, помнишь? Но он не в счет. Он наркоман. Глотает свой ЛСД в Ванкувере, нашел тоже место. Он никому не скажет.

Фаррелл подумал: интересно, обо мне какой-нибудь девушке случалось говорить таким тоном? Вообще-то сомнительно. Лила продолжала:

- Держать это дело в секрете было не так уж и трудно. Правда, от много пришлось отказываться. Я, например, никогда не могла участвовать в конных походах, а мне до сих пор хочется. И еще, когда я кончала школу, мы ставили пьесу. У меня была роль девушки в "Лилиом", но премьеру перенесли на другой день и мне пришлось сказать, что я заболела. Ну и зимой приходится тяжело, потому что солнце садится слишком рано. Но по правде сказать, все это доставляет мне куда меньше хлопот, чем мои проклятые аллергии.