— Этого нам хватит на всю жизнь. Забудь обо всём. Веселись. Они нас никогда не найдут.

— Никогда?

— Никогда.

Толпа испуганно подалась назад: с церковной башни среди гула и звона летели, взрываясь и дымя, шутихи. Они оглушительно палили, прыгая среди притопывающих ног и раскачивающихся тел. Вкусный дымок кукурузных лепешек бил в ноздри, а за столиками кафе коричневые руки поднимали пенные кружки.

Бык умирал. Огонь в бамбуковых трубках погас, все кончилось. Мальчишки окружили брошенное чучело, они трогали совсем живую морду из папье-маше и настоящие рога.

— Давай посмотрим, — сказал Уильям

Они шли мимо кафе, и Сьюзен увидела там человека, глядевшего прямо на них, белого человека в костюме цвета соли, с голубым галстуком на голубой рубашке, с худым, загорелым лицом. Это был блондин с прямыми волосами, и его голубые глаза внимательно следили за ними.

Она не обратила бы на него внимания, если бы не бутылки у его локтя — толстые бутылки мятного ликера, прозрачные с вермутом, флакон коньяка и еще семь разноцветных бутылок, а у самых его пальцев выстроились десять маленьких рюмок, из которых он прихлебывал, не отрывая прищуренных глаз от улицы, пропуская влагу сквозь сжатые тонкие губы, чтобы продлить удовольствие. В свободной руке дымилась гавана, а на стуле рядом лежали 20 пачек турецких сигарет, 6 ящичков сигар и коробки с духами.

— Билл!.. — прошептала Сьюзен.

— Спокойно! — ответил Уильям. — Он — никто!

— Я видела его утром на площади…

— Не оборачивайся. Иди вперед. Смотри на быка. Так. Правильно. Теперь спрашивай.

— Ты думаешь, он от Сыщиков?

— Они не смогли бы выследить нас

— Смогли бы.

— Какой чудесный бык! — сказал Уильям его хозяину.